Брюса Ли настигли демоны мщения…

Сто с лишним лет тому назад английский король отобрал
полуостров Цзюлун у владыки Поднебесной империи. Ту войну назвали «опиумной»^
она была короткой, жестокой и абсолютно безнадежной для вооруженных
самострелами и секирами китайцев. На полуострове возник город Гонконг –
застроенный белоснежными европейскими особняками центр и насквозь пропахшая
несвежей рыбой и пряной местной кухней туземная окраина. В 1942 Гонконг
захватили японцы и устроили грандиозную резню, потом англичане вернули свою
колонию^ после того как в Китае победил Мао, в город хлынули беженцы… Шел
1949 год, и мальчик Ли Джан Фан, сын актера Ли Хой Чена и
полукитаянки-полунемки Грэйс Ли, отпраздновал свой девятый день рождения.

Строго говоря, он был не совсем Ли Джан Фан (в
переводе с китайского – «возвращайся назад»: ребенок родился в Сан-Франциско, и
мать хотела, чтобы ее сын вновь вернулся в Америку). Когда мальчик подрос, ему
дали имя Ли Йен Кам («никогда не сидящий на месте»)^ после первой киносъемки
появилось имя Ли Суй Лунг («маленький дракон»). А в свидетельстве о рождении,
выданном в китайской больнице города Сан-Франциско, стояло имя Брюс Ли.

В то, что он на самом деле был мальчиком, знали
далеко не все. Первый сын Грейс и Ли умер, и они решили, что чем-то прогневали
богов. В Китае верят, что вторым ребенком в семье должна быть девочка, и Грэйс
с Ли удочерили дочку бедняка. Потом у них родился сын Питер, затем Грэйс снова
забеременела и не находила себе места: по китайским поверьям второй сын тоже
находится в опасности. Новорожденному прокололи уши и дали девчоночье прозвище
Малышка Феникс – казалось, что злых духов удалось обмануть…

Мальчик рос и не давал покоя всему кварталу: второго
такого шкоды в Гонконге не было. Впрочем, отец Брюса тоже не отличался
добродетелями. Он был хорошим актером и отличным малым, его любили друзья и
женщины, а он в них души не чаял – Ли Хой Чен тратил деньги на что угодно,
только не на детей. По гонконгским меркам, Ли был состоятельным человеком (ему
принадлежало несколько квартир, которые он сдавал в аренду), но то, как жила
семья, привело бы в ужас чикагского безработного. Большой стол, за которым ели,
играли и читали^ единственная комната, в которой спали Ли, Грэйс, их дети,
дедушки и бабушки, несколько слуг и огромная немецкая овчарка^ вентилятор под
потолком, уныло гонявший горячий воздух… Воду в дом подавали раз в неделю на
несколько часов, и ее набирали во все плошки…

Дети подрастали, их надо было учить – Брюса отдали в
иезуитский колледж. Иезуиты вот уже несколько веков миссионерствовали в Китае и
знали об аборигенах больше, чем кто-либо другой, но справиться с Брюсом Ли не
могли даже они. Маленький, худенький, шустрый, он не сидел на месте, не желал
ломать голову над арифметикой и грамматикой и испытывал удовольствие только
тогда, когда ему удавалось расквасить чей-нибудь нос. Прошло несколько лет, и
Брюса Ли из школы выгнали.

В нем жила огромная тяга к самоутверждению, уличные
разборки возвышали его в собственных глазах. Он был щуплым, увертливым и
абсолютно бесстрашным: поводом для драки могло послужить даже то, что встречный
мальчишка не так на него посмотрел, не туда сплюнул. На рост и вес своих
недругов Брюс внимания не обращал, и они лупили его по два раза на дню.
Причитающая Грэйс промывала ссадины и штопала разодранную рубашку, а Ли каждый
вечер читал Брюсу нотации: в конце концов он от этого безмерно устал. Денег
детям Ли Хой Чен не давал из принципа, но когда Брюс попросил оплатить ему
уроки кунфу, он неожиданно для себя самого согласился – у него появилась хоть
слабая надежда на то, что это безобразие когда-нибудь кончится.

Брюс Ли выбрал жесткий и аг-рессивный винь-чунь – по
пре-данию, создательницей стиля была монахиня, жившая в XV веке. Она изобрела
его, когда наблюдала за схваткой змеи с журавлем, потом научила ему девушку Юм
Винь Чунь, та – своего мужа, у него тоже были ученики… Так очередь дошла до
Ип Мена, бывшего инспектора полиции в городе Намхое, бежавшего в Гонконг от
войск Мао Цзедуна. Тут он открыл свою школу и делал из уличных шалопаев
настоящих бойцов.

Бег на пять километров и сотни отжиманий, бесконечные
удары по мешку с песком, акробатика, бои в полном контакте, когда кулак
противника что есть силы рушится на твои ничем не защищенные ребра…
Тренировки в школе Ип Мена заковали его тело в непробиваемую мышечную броню,
научили почти совершенной технике боя. Брюс опробовал ее на своих
одноклассниках, и результаты были более чем удовлетворительными.

Вскоре родители отдали его в другую школу – там
выяснилось, что занятия с Ип Меном пошли ребенку на пользу. Отличником он,
разумеется, не стал, зато сильно поубавилось донимавшее отцов-иезуитов
бессмысленное озорство. На проказы у юного Ли больше не было сил: после занятий
винь-чунем болела каждая косточка – легкость пришла лишь на пятый год.

Зато теперь Брюс Ли успокоился. Он стал королем школы
– на улице его всегда сопровождала почтительная свита. Разобравшись с
товарищами по классу, Брюс взялся за английских мальчишек – они постоянно
дрались с маленькими китайцами и, как правило, лупили их почем зря. Англичане
были гораздо крупнее, к тому же в их школах учили боксировать, но удары коленом
в подбородок, лбом в нос и локтем в ухо оказались для них сокрушительной
неожиданностью. Один за другим властители морей отправлялись в глубокий
нокдаун, и с каждым подбитым глазом и расквашенным носом рос авторитет Брюса
Ли: в Гонконге хорошо помнили об «опиумной войне», разграбленном Пекине и
надписях «Собакам и китайцам вход воспрещен»…

Жизнь улыбалась Брюсу Ли, и к восемнадцати годам он
чувствовал себя почти счастливым. Когда он был совсем маленьким, отец научил
его танцевать, и теперь он выиграл первенство Гонконга по ча-ча-ча, сыграл
несколько детских ролей в боевиках. На улице с ним никто не спорил. В свободное
от драк и тренировок время Брюс брал уроки танцев. Теперь он выглядел как франт
– тщательно зализанные и набриолиненные волосы, безукоризненно отглаженный
черный костюмчик (он утюжил его сам, не доверяя матери), узенький галстучек с
ровным узлом. То ли ученик миссионерской школы, то ли танцор из варьете –
идеальная мишень для желающего развлечься уличного хулигана.

На гонконгских улицах с маменькиными сынками
обходились неласково. На лакированный ботинок было приятно плюнуть, за галстук
– дернуть. Но вслед за этим наглец получал сау-до – любимый удар Брюса Ли,
когда на горло нападающего обрушивается закаленное тренировками ребро ладони. В
один прекрасный день он попотчевал им трех членов гонконгской «Триады», двое из
которых попали в больницу.

Древнейшее из азиатских пре-ступных сообществ,
«Триада» существовала сотни лет: возникнув как боровшееся с маньчжурскими
завоевателями тайное общество, со временем оно переключилось на торговлю
наркотиками. Тех, кто в него вступал, связывала круговая порука: общество
требовало от своих людей абсолютной верности, а взамен предоставляло им защиту.
Если бы людей из «Триады» начали безнаказанно избивать на улицах, власть и
престиж клана не стоили бы и ломаного гроша. Теперь Брюс Ли должен был умереть
– быстро и по возможности мучительно. Его, родившегося в Сан-Франциско, спасло
то, что он считался гражданином США – мать за один вечер собрала вещи, купила
билет на пароход и отправила Брюса в Америку к знакомым. О том, что она
посылает сына навстречу богатству и славе, до смерти перепуганная Грэйс Ли и не
подозревала.

Семьдесят лет назад в США привезли первую партию
ки-тайцев. Америка стремительно покрывалась сетью железных дорог, для их
строительства была нужна дешевая рабочая сила – нищие, трудолюбивые и
безответные азиаты подходили для этого как нельзя лучше. Лучшим аргументом в
диалоге с ними считался хук правой: нищие крестьяне из глухих китайских
деревень, никогда не учившиеся боевым искусствам, сносили такое обхождение с
конфуцианским долготерпением. Время шло, нравы смягчились, но уделом
американских китайцев оставались прачечные и дешевые ресторанчики – в один из
них и устроился Брюс Ли.

Руби Чоу, старая знакомая Грэйс, взяла Брюса
официантом и жалела об этом по три раза на дню. Руби была очень достойной
дамой, в китайском квартале ее уважали, и она хотела, чтобы подчиненные
относились к ней с сыновьим почтением, на что Брюс Ли был решительно не
способен: более честолюбивого и вспыльчивого китайца она не знала. Но миссис
Чоу перевоспитывала и не таких гордецов.

Брюсу было некуда деваться: он работал круглые сутки,
с трудом выкраивая время для тренировок, разминался на заднем дворе ресторанчика
и опрометью бежал на кухню по первому зову Руби. Он ломал свой гонор, учился
ладить с людьми и все свободное время посвящал кунфу – оно стало его
единственным утешением. Один в чужой стране, со смешным гонконгским акцентом
(«р» он произносил как «в»), Брюс впервые почувствовал, как нуждается в общении
с другими людьми. Постепенно появились приятели, мало-помалу он начал учить их
борьбе, а потом кто-то из новых знакомых пригласил Брюса на праздник восточной
культуры в одну из сиэтлских школ. Там он должен был продемонстрировать свое
боевое искусство.

Об этом выступлении в школе до сих пор рассказывают
легенды. Маленький, хрупкий на вид китаец в толстых роговых очках (в Америке у
Брюса испортилось зрение) выполнял тао – похожий на медленный танец комплекс
движений кунфу. Студенты начали хихикать, но Брюс вызвал на арену парня
покрепче и через секунду сидел на нем верхом. Потом он поманил
стокилограммового Джима Демиля, местную легенду, ветерана уличных драк, в
одиночку справлявшегося с целой бандой хулиганов. Но такого в жизни Джима еще
не было – ни один его удар не достигал цели, противник был неуязвим. Все
происходящее казалось ему дурным сном – и тут китаец не больно, но звонко
щелкнул Джима по лбу костяшками пальцев. Поединок закончился – и нищий официант
превратился в учителя кунфу.

Он еще работал в ресторанчике Руби, но у него уже
была своя группа в сиэтлском университете. Потом у Брюса появились поклонники,
затем один из них превратился в его менеджера – занятия стоили все дороже,
среди занимающихся было все больше солидных людей… Мало-помалу Брюс Ли
становился обеспеченным человеком.

Теперь он был гораздо мягче. К тому же Брюс занялся
своим образованием, много читал и преподавал в местной школе китайскую
философию. К этому времени относится и его роман с семнадцатилетней блондинкой
Линдой Эмери.

Она училась в Гарфилдской школе, где Брюс время от
времени читал лекции. Хорошенький китаец произвел на молодую шведку
неизгладимое впечатление. Линда стала заниматься у него в группе, и однажды
Брюс пригласил ее в дорогой ресторан: ярко-алая шелковая рубашка, черный
атласный галстук, черный костюм на красной подкладке – не влюбиться в такого
кавалера было невозможно. Брюс не встречался с девушками с тех пор, как приехал
в Америку, – неудивительно, что он увидел в ней само совершенство. Людские
судьбы пишутся на небесах: через два-три месяца они могли бы расстаться, а
вместо этого стали думать о браке. То, что родители Линды пришли в ужас при
известии о женихе-китайце, лишь раззадорило молодых. Они поженились, стали жить
одним домом – и тут дела Брюса Ли пошли по-настоящему хорошо.

До сих пор он работал в сиэтл-ском университете, а
теперь снял собственный маленький зал, куда вскоре зачастили голливудские
звезды – кунфу начало входить в моду. Располневших продюсеров и немолодых
сценаристов Брюс заставлял пробегать по семь километров, отжиматься до седьмого
пота, делать сальто. Они гордились собой и рассказывали друзьям о
необыкновенном маленьком китайце – имя Брюса Ли стало известным в Голливуде.
Ему повезло: в то время Америку захлестнула мода на все восточное – китайскую
живопись, японскую чайную церемонию и философию дзэн. Дошла очередь и до кунфу:
олицетворением таинственного и страшного «китайского бокса» стал Брюс Ли.

Вскоре он превратился в кинозвезду. Произошло это в
общем-то случайно: телепродюсер Уильям Дозье искал актера на роль в новом
сериале, рядом оказался человек, который учился у Брюса, – и роль досталась
ему. Потом ему дали новую роль, а затем обошли ради американского актера…

Кого-то судьба баловала, а он платил за все, что
получал. Брюсу пришлось драться с человеком, преподававшим кунфу в китайском
квартале Сан-Франциско – таков был древний обычай, споры между шифу (учителями
воинского искусства) решались кровью. Проиграв, Ли должен был прекратить свои
уроки или по крайней мере перестать учить европейцев – но он отправил
противника в нокдаун в первые минуты боя, и больше его первенство никто не
оспаривал. Затем он сорвал себе спину – по утрам Ли делал сто наклонов с
шестидесятикилограммовым грузом и заработал ущемление нерва. Он провел в
постели полгода, мучаясь приступами меланхолии: Брюс привык чувствовать себя
добытчиком и опорой семьи, мысль о том, что он никогда не выйдет на ринг, была
нестерпима. Он сумел поставить себя на ноги, но характер у него от этого лучше
не стал.

А потом предложения от продюсеров посыпались одно за
другим: фильмы с участием Ли пользовались все большим успехом. Больше он не
принадлежал самому себе: рабочий график Брюса уплотнился, и ему стало не
хватать времени для друзей. Ли превратился в кумира молодежи, голливудское
олицетворение кунфу, которое стремительно входило в моду.

Друзья радовались за него и не понимали, что
происходит с их Брюсом: он становился все мрачней, пристрастился к спиртному и
часто повторял, что не проживет дольше 33 лет – а 33 ему должно было
исполниться в ноябре 1973 г.
До ноября он не дожил четырех месяцев. В июне талисман Ли, зеркальный
человечек, стоявший на крыше его гонконгского дома и отгонявший от него злых
духов, упал на землю. А 20 июля Брюс, работавший над ролью с актрисой Бетти
Тинг Пей, занемог в номере гонконг-ского отеля, где она жила, принял аспирин,
уснул – и не проснулся.

Доктора сказали, что он умер от аневризмы мозга –
возможно, сказалась недавняя травма, возможно, произошла какая-то малопонятная
реакция на аспирин…

Внезапная смерть Брюса Ли вызвала много толков.
Гово-рили, что до него наконец добралась «Триада», что завидующий ему шифу убил
его «смертельным касанием», что его погубили наркотики, что на самом деле он не
умер, а скрылся неизвестно куда… В чайна-тауне эти домыслы вызывали лишь
улыбки – здешние старики знали правду. Они давно твердили: Ли проклят, рано или
поздно демоны мщения его настигнут.

До него китайцы никогда не учили европейцев кунфу –
это было потаенное сакральное знание, недоступное для иноплеменников. Секреты
борьбы сберегались на протяжении веков, наиболее эффективные комбинации
оставались достоянием наставника и его прямых преемников. Брюс растиражировал
их по всему свету…

Толки о проклятии возобновились, когда единственный
сын Брюса, Брэндон, погиб на съемках кинофильма «Ворон»…

Подготовил Vlad, газета «Европа-Центр»

Европейский медиа-центр

clipnews